?

Log in

No account? Create an account

morokanski


Тёплый ламповый блог о литературе и не только

мысли, заметки, статьи, рецензии


Палмеры – они такие
morokanski
А вы знали, что при встрече с Рене Декартом современные нейрохирурги могли бы взъерошить ему волосы и отеческим тоном сказать: «Глупыш! Мир устроен не так, как ты думаешь». Ещё бы, ведь Рене и подумать не мог, что дядя нейрохирург может добиться существования двух обособленных наборов сознания и самосознания в одном человеке. Какие ещё пощёчины может дать современная наука? Об этом пишут Джек и Линда Палмеры – вопреки моим подозрениям не муж и жена, а просто однофамильцы (или не просто?).

Особенности развития одичалых детей, обусловленные самой эволюцией поведенческие паттерны, объясняющие половое влечение различия и чёрте что ещё – Джек и Линда раздают на орехи и не скупятся на объяснения. Научно-популярно, интересно, люто. Хороший пример годного нон-фикшена без метафизического околонаучного дерьма.

Славный парень Говард
morokanski
И угораздило же Лавкрафта написать такую замечательную повесть! Не то чтобы «Тень над Инсмутом» была алмазом в навозной куче (или может?), но есть в ней тот неприметный крючок, который с удовольствием заглатываешь и ни о чём не жалеешь. Может после такого ещё и жабры отрастут?.. Пути древних божеств неисповедимы, так что запросто.

Редкая книга может напугать по-настоящему. Эта – одна из немногих. Впрочем, всё это субъективно: для кого-то нет ничего страшнее выпуска новостей по нтв, а кто-то эти самые новости делает. Лавкрафт тоже умеет делать лютые новости, особенно под конец – чтобы приятней спалось. Славный парень, в общем. Как такого не любить?

Май и Декабрь
morokanski
Чтец – один из тех редких случаев, когда в роли декабря мы видим зрелую женщину, а в роли мая – совсем ещё зелёного юношу. Он ещё даже не свил своё гнездо, а уже летает в чужое, озорник. Но если думаете, что вас ждёт трогательная мелодрама – умойтесь, это не так.

Впрочем, нежданам как нельзя лучше удаётся раскручивать на эмоции: ещё бы, шаблон с треском порван. И в случае с такой историей – это здорово. Первая, очень интимная, «тёплая» часть книги сменяется второй, холодной и отрезвляющей. После водораздела наступает что-то вроде колкого, возвращающего с небес на землю похмелья. Казавшиеся в начале странными или забавными сцены разрываются кумулятивными вспышками, а бездна между героями только растёт.

Если уж совсем серьёзно, то книга не столько о мае и декабре (но всё же, о святые милфы!), сколько о прошлом, настигающем нас где бы мы ни спрятались; о тайном, которому рано или поздно суждено стать явным; об упрямстве и принципах; о лжи и честности. О вечном, в конце концов. Нет ничего удивительного в том, что работа Шлинка стала – не побоюсь этого слова – нетленкой. Эта книга не предназначена для того, чтоб залатать пятнадцать минут между станциями; не для того, чтобы скрасить скучный вечер. «Чтец» – как горькое лекарство, как вынужденное кровопускание, как исповедь самому себе. И тем баще наблюдать за реакцией тех, кто ожидал другого.

Under the skin
morokanski


Повествование от лица не человека на сегодняшний день нельзя назвать чем-то новым. Боги пруфов требуют примеры – а я как шутник, которого попросили пошутить: на ум приходит только брошенная после двухсотой страницы "Танцующая с Ауте". Ладно.

Мишэль Фейбер – сколько мужененавистничества в этом имени! Сколько злобы, неприятия и отвращения к мужчине! Это чувство передаётся читателю и западает настолько глубоко, что порой начинает казаться, что восхищение авторской мизандрией не более чем защита от страха перед осознанием обиды на это гендерное предательство, и желание скрыть эту обиду даже от самого себя. Или это восхищение подлинно?.. Тогда что испытывает женщина, читая эту книгу? Увы, есть вещи, которые нам, мужчинам, не дано познать.

Продолжая тему «нечеловеческого» повествования: наблюдая за миром глазами главной героини – веришь ей; и чем дальше заходишь, тем явственнее осознаёшь её отчаяние. Название вполне оправдывает себя: читатель действительно залезает в шкуру Иссерли, которая, в свою очередь, сама находится в чужой шкуре. Бесконечная восьмёрка из тел и гендеров; бесконечная двойная сплошная; работа, которую за нас никто не выполнит; и жизнь, которую кроме нас никто не проживёт – какой бы странной она ни была.

Если уже посмотрели фильм и как-то не поняли что к чему – почитайте книгу, оно того стоит. Особенно если вы мужчина.

The net is vast and infinite
morokanski
Кто больше смахивает на паразита: червь в желудке или нахлебник, сидящий на шее у своей семьи? Кто отвратительнее: цепень, пожирающий изнутри или мерзавец, избивающий собственную мать? Для меня ответ очевиден. Вот представьте: Япония; миллениум – расцвет эпохи раскладушек; покорение интернета идёт полным ходом; острые подбородки в моде, хотя ZUN-а это не смущает; Ева пока что не успела стать классикой, а Орига ещё жива... Именно в это время нам предлагают присоединиться к протагонисту – в самый переломный момент его жизни.

Если после первых страниц вам покажется, что книгу надо было назвать «Всё, что вы хотели знать о хикки, но боялись спросить» – то не бойтесь, это ложное ощущение, оно скоро пройдёт. Читатель может испытать отвращение к главному герою (не мудрено), может презирать его, может ненавидеть – но не сможет не волноваться вместе с ним. Вне зависимости от своих моральных убеждений он не останется равнодушен. Привыкший к тусклому свету монитора – будет вырван на яркий свет. Привыкший к свету – будет сброшен в тёмную яму.

Да, немного сумбурно. Где-то нескладно. Порой забавно, чаще отвратительно. Как упавшая в суп жирная муха; как Веб 1.0.
И сдаётся мне, что Рю черпал вдохновение в ещё одних Паразитах, как раз подошедших к концу в 95-ом – к тому времени наделавших шуму, а недавно удививших адаптацию. Возможно это мои догадки. Кто знает, что курил Рю, когда писал свою книгу. Но одно ясно точно: это нечто было ему по душе.

Сомнамбулический поиск неведомого Кадата
morokanski


Треть жизни человек проводит во сне. Это, на секундочку, в среднем двадцать пять лет. Это дольше, чем вся жизнь вашей кошки. В разы дольше цикла популярности попсовой певички. Целые годы, поведённые в собственной голове.

Вы когда-нибудь просыпались во сне? Странное, потустороннее ощущение. Пробуждаясь от глубокого сна, я начинаю спешно вспоминать его: времени мало, оттенки скоро уйдут, нужно спешить... Иногда встаю с кровати, бросаюсь к столу и записываю, зарисовываю; сначала ключевые слова, каркас сна; затем подробности, мелкие детали – так каркас превращается в цельную историю. Но что-то неизбежно теряется. Например, логика: казавшееся очевидным во сне, в реальности предстаёт абсурдным; а самое начало сновидения определить вообще невозможно.

Лавкрафт знал толк в осознанных сновидениях и неизменно практиковал их. Поразительно, как наша черепная коробка, что заправский сервер очередной MMORPG, может вмещать огромные миры с собственной историей, географией и причудливой логикой. Путешествуя в этом мире каждую ночь, мы, как правило, и не подозреваем, что спим. А понимая это, просыпаемся – требуется практика, чтобы научиться брать контроль над собственным сном в свои руки. Лавкрафт умел это делать. Его сомнамбулический поиск Кадата – один из любопытнейших опытов «взгляда изнутри головы». Есть нечто мистическое в том, как устроены миры сновидений – будь то Лавкрафтовские, Кафкианские или какие-либо другие. Это и завораживает. И просыпаться зачастую совсем не охота.

Самая настольная из настольных книг Вуди Аллена
morokanski
Если не знали, то он женат на собственной падчерице. Никогда не видел его рабочего стола, но что-то подсказывает мне, что в дальнем углу, надёжно скрытая под кипой чего-нибудь увесистого, покоится потрёпанная (первого издания!), в непонятных пятнах, чёрная библия лоликона.

Поначалу тяга героя к молодой плоти возбуждает интерес и любопытство, хотя бы потому что тема во многом табуированная. Но главы летят, и неотступно следуя за главным героем, читатель постепенно приходит к выводу, что протагонист ему отвратителен. Но вот ирония: именно сквозь призму отвращения он и становится по-настоящему привлекателен. Дело даже не в том, что большинством современных обществ сношения с детьми осуждаются. В Йемене вот до сих пор возраст сексуального согласия – 9 лет. И ничего, небо ни на кого не упало; земля не разверзлась под ногами пропастью в ад. Дело тут в другом: при всей свей интеллигентности, хрестоматийной циничности и любви к детям, герой Набокова одержим своей запретной любовью. Он сражается за свой маленький рай, каким бы диким тот не казался всем остальным. Сражается самозабвенно, отрешённо, с осознанием всей тщетности и конечности; как анестезиолог, желающий облегчить страдания смертельно больного себя. Всё что остаётся читателю – наблюдать его падение, предвкушая расплату или (кто знает?), как лишённый возможности вмешаться падший ангел, в тайне оставаясь на его стороне.

Увы – «у его мечты слишком много врагов», как сказал бы некто (ультра)правый. Гумберт обречён страдать. Обречён в своей обречённости. Этим и заслуживает внимания.

Всегда езжу с запасным колесом. В кармане.
morokanski


«Области тьмы» относятся к тем книгам-хлопушкам, которые, при должной подпитке, на небольшой срок могут зарядить вас нечеловеческой энергией, чтобы затем благополучно провалиться в омут памяти, оставив после себя отрывистые воспоминания. В каком-то смысле, эти воспоминания и становятся для читателя тем немногим, что области тьмы оставляют нетронутым, неповреждённым. А повреждаться есть чему: эй, мы тут говорим о лютых колёсах; съедающих мозг по кусочкам проказниках; наших маленьких, с риской посередине, друзьях.

Если на горизонте у вас не предвидится ничего сложного (на работе порядок, сессий сдавать не надо, сроки не горят) – лучше отложите книгу в сторону. Хотите по-настоящему прочувствовать её – достаньте колёс (коли не брезгуете): это могут быть безобидные ноотропы (фенотропил, например), или что потяжелее (риталин?). Зарядите, так сказать, револьвер; уберите в шкаф, но не забывайте о нём: он пригодится, когда проблемы обступят со всех сторон. Вы поймёте, когда время придёт – тогда доставайте книгу, глотайте её за день-два, вместе с ней глотайте таблетки (со стаканом воды, пожалуйста), и начинайте решать свои проблемы. В сказку не попадёте, но на кураже и свежих впечатлениях как следует раздадите на орехи всем тем, кто ни дай бог подозревал вас в преступной лености.

Это сильный дебют. Не шедевр, не открытие, но как минимум заряд хорошей экзальтации. В действительности, труд Алана Глинна в каком-то роде сам является таблеткой: чрезвычайно мощной, но, увы, одноразовой. Читатель получит кайф от чтения, но этому кайфу суждено быть забытым. Поэтому подумайте хорошенько, перед тем как отправлять внутрь эту чудом попавшую к вам частичку легендарного допинга: нельзя дважды съесть одно колесо. Тем более легендарное.

Only cursed ones like you and I can stomach this truth (c)
morokanski
Вы любите злые рецензии? Я люблю.

Вот вам вопрос на засыпку: чем агглютинативный язык (в нашем случае японский) отличается от аналитического (французского)?
Лингвисты пустятся в красочные объяснения, а мы скажем так: вопрос риторический. Тогда чем японка отличается от бельгийки?.. Представьте на секунду, что вы работаете в крупной компании и как проклятая впахиваете 24/7 (может так оно и есть?), и за более чем пять лет работы с огромным трудом выросли на одну позицию. По меркам вашей страны это хороший прогресс, по-другому и быть не может. Вы мастер своего дела, высококвалифицированный специалист, а офис ваш второй дом. И вдруг к вам переводят новую работницу: симпатичную европейку, милую, воздушную и перспективную. Она неплохо говорит на вашем языке, знает обычаи и традиции, неконфликтна, и вообще просто душка. И вот проходит пара месяцев, а она уже норовит вырасти на ту самую злополучную позицию. Позицию, которой вы потом и кровью добивались пять лет, ради которой работали сверхурочно и закрывали глаза на скотское начальство. Вы испытываете зависть? Нет. Вы испытываете ненависть.

А теперь сделаем рокировку. Вы – та самая молодая европейка, полная решимости и амбиций. Вы лезете вон из кожи чтобы как следует выучить язык, постигнуть страну, для которой вы – не более чем вирус, инородное тело, недалёкий гайдзин. Ваш слог отточен, а азарт и задор с лихвой окупают недостаток усидчивости и терпения. И вот вы получаете работу в той самой стране. Больше того: совсем скоро вам предоставляется шанс получить повышение. Что вы, с показной скромностью откажитесь от такой возможности? Да как же. Но вот незадача: в последний момент вы чувствуете, как что-то острое входит вам под ребро: канцелярский нож вашей приветливой сослуживицы. Повышение же, которое вы держали на кончиках пальцев, предательски выскальзывает из рук. Вы испытываете недоумение? Нет. Вы испытываете страх и трепет.

Культура любого сообщества во многом определяется тем языком, на котором это сообщество говорит. На сам же язык оказывает влияние целый кластер факторов: от строения гортани до климата. Вы когда-нибудь замечали, почему американцы такие улыбчивые? Да потому что сам язык располагает к этому: говорящему на английском, если он хочет правильно артикулировать, приходится улыбаться, хочет он того или нет. А почему русский может говорить, едва раскрывая рот? Так ведь холодно же, вот великий и могучий и приспособился к этому, со всеми своими редукциями гласных и прочим. Сам язык обращается к своему носителю и говорит: «не бойся, сейчас станет лучше». И так с каждым языком. Японский не исключение: сложно найти другой язык с таким же обилием вежливых форм обращения. В данном случае эти формы вытекают из истории страны, из культуры, из моральных устоев и социальных конструктов, которые, как засевшая глубоко в организме хослокатерия (будь здоров, Рю), диктуют человеку свою волю. И если в обществе есть негласное правило, гласящее, что чтобы чего-то добиться, нужно долго и упорно работать, то это правило не так просто обойти. Обижаться на него нет смысла.

Роковая ошибка Амели заключалась в том, что она этого не понимала. И её не жалко. Нисколько. Её страх и трепет – не более чем капля пота в бездонном океане односторонней человеческой справедливости.

Ценителям социальных пощёчин и потерянным в переводе – как бальзам на циррозную печень.

Ребусы!
morokanski
Посетило тут... ладно, смотрите:

Три ребуса на трёх языках (сверху вниз): французский, английский и русский. Во всех трёх зашифровано одно и то же слово. Разгадаете?